Знамение Как физики-ядерщики переживали чернобыльскую катастрофу

Ядерная утопия

Весна 1963 года стала особенной для семнадцатилетней Лены Балашовой. Ее первая большая любовь оказалась не взаимной. 14 марта Лена записала в своем дневнике:

«Хочется напиться и вопить или танцовать до упада! Музыка на меня действует магически! […] Вот сейчас лягу на диван, включу «орхидеи» и буду лежать до обеда. И на всё мне чихать! Всё к чёрту! Люблю одиночество — можно отлично помечтать и отдохнуть от мирской суеты. А сейчас уже свист. Люблю, когда изумительно свистят. Владж, кажется мне, здорово свистит. Как он раньше всё время свистел на работке! А когда я свищу, то он мило улыбается и щурит глазки. Мой самый хороший, самый умный, самый дорогой мне человек на свете! Я люблю его больше жизни на целый этот чёртов 20 век атомов!!!»

Любовь и атомы — характерная пара советского «культа атома», которая меняла образ физиков. Из людей сухого расчета они становились героями-романтиками, страстно работающими над нерешаемыми проблемами. Это увлеченные первопроходцы, готовые отдать свою жизнь за научный прогресс, — как в фильме «Девять дней одного года» (1961 г.). Герой фильма профессор Синцов в процессе эксперимента получает смертельную дозу радиации, но перед смертью думает о монтаже новой установки и радуется открытию, которое он сделал ценой жизни: «…Открыт путь к управляемой термоядерной реакции. А вы знаете, что такое термоядерная реакция?! Я завершил дело моей жизни».

Образ героев-физиков не просто бытовал в официальных произведениях советской культурной политики и отдельных текстах, но искренне использовался в повседневной жизни советских граждан, переплетаясь с ощущениями романтики и представлениями о светлом будущем. Так что и обычной школьнице из Уфы Лене Балашовой атом приходит на ум, чтобы выразить чувства первой влюбленности.

Исследователь Алексей Голубев заметил, что при описании советского общества часто использовался и используется образ машины — и в художественных произведениях, и в социологических исследованиях и даже в политических документах. «Советскость» отождествлялась с массовым овладением машинами, которые должны были изменить труд человека, способствовать его творческому развитию.

Во второй половине XX века на такое техно-утопическое воображение сильнейшее влияние оказало развитие ядерной энергетики (наряду с освоением космоса и, возможно, кибернетикой). Ученые-ядерщики стали публичными фигурами, выступали с просветительскими лекциями и писали просветительские заметки, а мечты о ядерном будущем выходили далеко за пределы лабораторий и секретных городков.

— Как вы оцениваете перспективу получения энергии с помощью управляемого термоядерного синтеза легких элементов?

— Я не думаю, что термоядерная энергетика получит решающее значение раньше XXI века <…> Если, конечно, непредвиденные открытия не породят принципиально новых способов получения энергии. <...>

— А трудности с захоронением отходов? Не ограничат ли они сферу применения атомной энергетики?

— Нет. Радиоактивные отходы будут направлять в далекий космос с его огромными складскими помещениями.

Из интервью Л. А. Арцимовича «Литературной газете», 26 февраля 1969 г.

Физики-ядерщики работали со временем. Долгосрочное планирование на век вперед было нормальным и не казалось проблематичным. Будущее было где-то рядом. Как отмечает Галина Орлова, физики-прогрессоры часто были самонадеянны, пренебрегали деталями ради главного и не могли критично оценить реалистичность проекта. «Тех, кто ждал от новой техники чуда, изотопы вводили в порядок чудесного».

Конечно, если говорить максимально строго, ядерный оптимизм не был поголовен, а в мемуарах встречаются и скептические настроения:

«Дима сказал, когда мы ехали в такси домой: „Сейчас очень остро чувствуется неустойчивость мира. Хемингуэй все-таки не был дитя атомного века. Он великий писатель, но сейчас — это уже не его эпоха, может быть, он поэтому и застрелился, что не знал, как отразить нынешнее состояние. А я очень остро чувствую библейское пророчество: „Наступит время, когда живые будут завидовать мертвым“».

Из дневника Юлии Нельской-Сидур, 28 апреля 1966 г.

«И все же даже критически настроенным современникам приходилось соглашаться с тем, что они живут в атомном веке, а для оптимистов атом оставался основой будущего.»

Мечты и планы физиков-ядерщиков оборвались в ночь с 25 на 26 апреля 1986 года, когда во время испытания на Чернобыльской АЭС произошел взрыв. Сразу после катастрофы погиб 31 человек, 600 тысяч ликвидаторов получили высокие дозы радиации. Точное количество погибших от последствий лучевой болезни не знает никто. Из строителей будущего физики-атомщики превратились в ответственных за самую страшную на тот момент техногенную катастрофу в истории.

Устная история

Чтобы понять, как проходили через опыт Чернобыля физики-ядерщики, мы обратились к уникальному корпусу источников: проекту «Живая история Росатома».

Проект начался в 2014 году, когда московский литератор Эргали Гер собрал несколько интервью с живыми ветеранами атомной промышленности. Впоследствии эти интервью легли в основу документальной книги «Теоретический тупик». По-видимому, этот опыт чрезвычайно понравился руководству «Росатома», и сбор интервью продолжился. Сейчас каждый желающий может прислать рассказы о своей жизни и судьбе, воспользовавшись специализированной формой.

На сайте собрано более 500 автобиографий служащих разных рангов. Варьируется и качество этих интервью: где-то буквально слышится авторский голос рассказчика, благодаря талантливой литературной обработке, а где-то рассказ превращается в типичный образец корпоративной автобиографии с планомерным перечислением годов, событий и успехов и минимальной эмоциональностью.

Мы исследовали этот огромный корпус на наличие упоминаний Чернобыльской катастрофы. Вместе с устными автобиографиями мы использовали информацию из изданных мемуаров физиков-ядерщиков, а также из интервью с ними, которые также собраны на сайте «Росатома». Нас интересовали способы нормализации Чернобыльской катастрофы, а также способы обоснования важности продолжать развивать атомную энергетику, закрыв глаза на аварию.

Водитель поворачивает руль не в ту сторону

29 мая 1986 года физик Николай Работнов записал в дневнике анекдот:

«По пустыне на север идут дедушка и внучек. Развалины…

— Дедушка, что это?

— А был такой большой город Киев…

И дедушка погладил внучка по одной головке. Идут дальше. Развалины.

— А это что?

— А был такой маленький город Чернобыль.

И дедушка погладил внучка по второй головке…

Лозунг: Мирный атом в каждый дом!»

Чернобыльская катастрофа стала рубежной: оборотная сторона «мирного атома» оказалась крайне опасной и разрушительной. Оптимизм и утопия сменились разочарованностью и страхом. «Как жить после Чернобыля? — задается вопросом журналист Анатолий Панков. — Всё время в страхе и ожидании, что опять рванёт?»

Для физиков-ядерщиков Чернобыль — особое, экзистенциальное, испытание. Нужно было обосновать, как возможен мирный атом после подобной катастрофы, и для внешних публик (органов власти, журналистов), и для самих себя.

Официальная реакция состояла в следующем: в случившимся на ЧАЭС виноваты исключительно команда работавших на станции непрофессионалов. Они нарушили все предписания, выработанные системой и промышленностью. Поскольку ошибка вызвана эксплуатацией, то нет ни коллективной ответственности, ни системных проблем, а значит возможно и необходимо заниматься развитием мирного атома так же, как и раньше.

Эту позицию транслирует и академик Николай Доллежаль, главный конструктор РБМК — серии ядерных реакторов, установленных в советских АЭС, в том числе и в Чернобыле:

«…Какими бы высокочувствительными контрольно-предупредительными средствами автоматизации мы не располагали, вопрос о квалифицированности кадров остается одним из главных в процессе развития атомной энергетики. Причем, не только в отношении персонала, непосредственно обслуживающего реакторы, но и его руководящего состава. Жизнь это доказала».

Доллежаль Н. А. «У Истоков рукотворного мира. Записки конструктора»

Его поддерживали практически все представители сообщества ядерщиков разного уровня. Видимо, для наглядности этого объяснения, ученые было сформулировали яркое сравнение: если водитель машины поворачивает руль в другую сторону и случается авария, в этом не виноваты конструкторы самой машины. Удивительным образом, это сравнение раз за разом повторяется в разных мемуарах.

«Если провести аналогию — это как попытка управлять автомобилем, не зная правил дорожного движения. Кто-то из моих друзей-физиков придумал такое выражение: „На реакторе в Чернобыле педаль газа была совмещена с тормозом“».

Алфёров Б. В. «Дисциплина залог успеха»

«Почему же авария произошла в Чернобыле, а не в Ленинграде, например. Дело не в конструкции. Если при вождении автомашины водитель поворачивает руль не в ту сторону — будет авария! Разве в аварии виноват мотор или конструктор машины? Каждый ответит: „Виноват неквалифицированный водитель“».

Журавлев П. А. «Мой атомный век».

Этой же позиции придерживался академик Анатолий Александров. Именно он был научным руководителем разработок ядерных реакторов РБМК — тех самых, которые взорвались в Чернобыле. «Ведете вы машину, поворачиваете руль не в ту сторону — авария! Мотор виноват? Или конструктор машины? Каждый ответит: „Виноват неквалифицированный водитель“», — так отвечал академик Александров в интервью «Огоньку» в 1990 году.

Александров активно анализировал катастрофу, сам заводил о ней разговор во время публичных встреч. До аварии он выступал в СМИ как рупор планомерных успехов СССР в области атома. После — называл Чернобыль трагедией своей жизни. «Когда катастрофа произошла и я узнал, что там понакрутили — чуть на тот свет не отправился», — говорил ученый в том же интервью. Несмотря на приверженность идее, что «руль повернули не туда» Александров сам сложил с себя полномочия президента Академии наук СССР сразу после Чернобыльской катастрофы.

За месяц до трагедии у него умерла жена. Возможно, это повлияло на то, что Чернобыль академик воспринял так остро. «Когда случилась Чернобыльская авария, я считаю, с этого времени и моя жизнь начала кончаться, и творческая жизнь», — говорил он. До самой смерти в 1994 году Александров пытался понять, почему стал возможен Чернобыль — и так и не смог себе это объяснить.

«Дисциплина была слабая, на рабочих местах спали»

Некоторые физики выдвигали свои объяснения, иногда противоречащие официальной позиции. Конечно, ученые не конфликтовали открыто с общепринятым мнением, но из небольших оговорок можно восстановить и альтернативную картину произошедшего.

Главное в таких объяснениях — физики акцентировали внимание на том, что в управлении всей отраслью существовали большие проблемы. Они были связаны с бюрократизмом, халатностью, слабой дисциплиной. Например, Владимир Асмолов вспоминает, что научный коллектив предсказывал возможную катастрофу, похожую на Чернобыль, но нужные эксперименты не были проведены вовремя:

«[В министерство среднего машиностроения] было направлено еще одно письмо, авторы его — наши специалисты и сотрудники института Доллежаля. В письме подробно описана будущая чернобыльская авария. Ответ пришел быстро, в нем говорилось, что подобная авария практически невозможна, но тем не менее исследования целесообразно провести. На них деньги будут выделены в 1987 году. Честно говоря, мы не представляли, что с реактором может произойти такое, — катастрофических последствий не предполагали, а потому не были настойчивы».

Штатный инспектор АЭС Юрий Бодрухин вспоминает еще один случай, в котором описывает результаты проверок на Чернобыльской АЭС — о том, что там не все в порядке, «было известно гораздо раньше»:

«Леня Запорожец, до меня работавший старшим инженером по надзору и имевший опыт инспекционной работы, участвовал в одной из этих проверок и обнаружил, что некоторые операции не выполнялись, но в журнале делалась запись о том, что операция была проведена. Технологическая дисциплина была слабая, на рабочих местах спали. Он обо всем этом доложил директору Кольской АЭС А. П. Волкову, тот начальнику ВПО „Союзатомэнерго“ Веретенникову, а он доклад спрятал под сукно, потому что директора ЧАЭС Брюханова представили к званию Героя Социалистического Труда…»

Некоторые физики указывают, что причины Чернобыльской катастрофы могли носить системный характер, в первую очередь, из-за секретности всей сферы. Это несло за собой бюрократическую неповоротливость и большие проблемы в обмене информацией. Бодрухин подчеркивает, что в СССР не существовало юридической базы, регулирующей атомную энергетику: «1-я в мире» была запущена в 1954 году, а закон, регулирующий деятельность в этой сфере — только в 1995-м. «Может быть, если бы „Закон об использовании атомной энергии“ появился раньше, и не произошла Чернобыльская катастрофа», — размышляет автор.

Было еще одно мнение. Оно не являлось публичным, его можно было высказывать только среди своих. Согласно ему, Чернобыль интерпретировался как раздутая ситуация, а ее катастрофические последствия — совсем не такие большие. Наиболее четко эту позицию артикулировал академик Игорь Петрянов-Соколов, специалист по опасным газам и системе воздушной безопасности в ядерной промышленности. В 1990 году на своем выступлении перед Верховным Советом СССР он сказал:

«Да, Чернобыль — страшная беда. Страшная беда. Но к ней мы обязаны очень трезво отнестись. На сегодняшний день от острого радиационного поражения погибли 30 человек героев Чернобыля, которые бросились на спасение. Больше жертв не было. Извините меня, но сегодня на дорогах страны ежегодно погибают десятки тысяч человек. Говорят, 60 тысяч. Может быть, даже и больше. Мы должны очень трезво относиться к оценке и разделению причин поражения и смерти людей».

По свидетельству Леонида Ильина, ученика Петрянова-Соколова, такая попытка «нормализовать» Чернобыльскую трагедию не вызвала массовой поддержки среди тех, перед кем выступал академик. И все же отдельные люди в частных беседах подбадривали Петрянова-Соколова, выражая надежду на то, что «осознание истинных последствий Чернобыля, основанное на объективных научных данных, восторжествует». Как часто бывает, «объективные научные данные» в этом случае — это синоним «нашего мнения».

В мемуарах многих авторов Чернобыль — это одно из событий жизни, но явно не центральное. Оно описывается как рядовая поломка: человек отправляется туда, чтобы решить конкретные проблемы, и успешно их решает. В таких текстах значительно больше места уделено рассказам про путешествия заграницу или о семейной жизни. Некоторые из физиков отмечают сами, что реакция на Чернобыль пришла к ним значительно позже ликвидации самой аварии.

«До 1991 года не говорили вслух о Чернобыле: может, намеревались вообще забыть об этих событиях. А в 1991 году вышло постановление правительства, признавшее существование такой категории людей, как ликвидаторы последствий аварии на Чернобыльской АЭС, о льготах для чернобыльцев, о необходимости их защиты и оказания помощи».

Анатолий Алексеевич Ющенко. «Чернобыльский спас».

При этом, если Чернобыль сам по себе не является катастрофой, для многих людей именно с ним связан закат атомной энергетики.

«Демократы» против атома

Пока физики упорно обосновывали свою непричастность к Чернобыльской катастрофе («это не системная ошибка, а халатность отдельных исполнителей», «мы предприняли новые меры безопасности», «и вообще жертв Чернобыля не так много»), программы мирного атома начали сворачиваться, а линеарный прогресс и устойчивая вера в будущее были сломаны. «После аварии на Чернобыльской АЭС любых технологий, связанных с радиоактивностью, стали бояться как огня», — вспоминал Виталий Чесалин.

«Радиацию, разные ужасы начали искать по всей стране. Естественно, пошел разговор и о промышленных взрывах. И, что характерно, начали находить радиацию как раз там, где мы не работали и никаких взрывов не проводили».

Из интервью с Б. В. Литвиновым, физиком-академиком РАН, специализировавшимся на исследовании ядерных взрывов, в том числе и в промышленных целях

Так кто, по мнению физиков, виноват в разрушении ядерного будущего? Кто подменил ядерный оптимизм страхом перед мирным атомом?

Во многом рассказы о последствиях Чернобыля похожи у очень разных людей: в одном абзаце, а иногда и в соседних предложениях формулировка «авария на ЧАЭС» влечет за собой «Перестройку», слово «взрыв» — «выборы», а «страх» — «политиков». Многие физики утверждают, что именно политики (точнее «демократы» — физики всегда берут это слово в кавычки) уничтожили многообещающие ядерные проекты. Претензии и недовольства рассыпаны по этим текстам в больших количествах.

В первую очередь, многие герои в рассказах подчеркивают свою особую компетентность: только сами физики понимают «научность» и «объективную опасность технологий». Все остальные группы, претендующие на деятельность в сфере мирного атома (экоактивисты, журналисты и др.), упоминаются с явным раздражением как люди «ненаучные» и преследующие какие-то тайные, но точно корыстные интересы.

«После Чернобыльской аварии начались недовольства, выступления против строящейся АЭС. Но мы верили в лучшее и готовились к пуску 1-го блока. Готовность была на 90%. Я не пишу о политических страстях, но они приближались. „Зеленые“ настойчиво вредили атомщикам. Даже не пропускали наши автобусы на станцию: устраивали живые цепи на дороге. Депутаты под давлением сверху потребовали законсервировать станцию. Да и в стране начался развал. Кому-то было это выгодно. Мы еще наивно верили, голосовали...»

Барышникова А. А. «Жизнь продолжается»

Характерно и то, как авторы используют слово «радиация» в своем повествовании. Конечно, встречаются рассказы о поломках, авариях на станциях, за которыми последовали выбросы радиации. Однако часто повторяется другой способ использовать это слово — радиация как элемент анекдота или случая из жизни. Удивительно, что одинаковые по структуре случаи из жизни повторяются в разных мемуарах.

«В те годы тяжелейшей была работа с общественностью, настроенной резко отрицательно по отношению к атомной энергетике. Когда на Украине мы вместе с министром по чрезвычайным ситуациям объезжали зону, к нам приходили целыми деревнями. Необходимо было многое объяснять. Все требовали льгот. Помнится случай, когда одна старушка требовала себе льгот в связи с сильной радиацией. „Но откуда вы знаете, что у вас сильная радиация, — поинтересовались мы, — ведь замеров никто не делал?“ „Да зачем нам замеры, — отвечает она. — Я как зайду на кухню, там такая радиация, полная кухня радиации!“».

Коновалов В. Ф. «Сохранить отрасль»

За годы реализации проектов «мирного атома» был сформирован весьма стабильный канон «великих ученых», авторитетных физиков и управленцев, создававших систему АЭС. После Чернобыльской катастрофы часть из них самостоятельно покинули посты (как академик Анатолий Александров), а часть были уволены, и такие «чистки» кажутся авторам мемуаров излишними и неоправданными. Иногда отставки советских управленцев после катастрофы называются, немного обескураживающе, «одним из наиболее серьезных последствий Чернобыльской аварии».

Новые руководители кажутся ветеранам атомной отрасли неопытными и зазнавшимися, неспособными решать трудные проблемы. Помимо этого, эти новые руководители оказываются представителями других сфер. Из-за этого атомщики проговариваются, насколько это возможно в корпоративных биографиях, что отрасль оказалась захваченной «чужими».

«Не менее страшными последствиями Чернобыльской трагедии стало изменение кадрового состава Министерства среднего машиностроения — основного ведомства по атомной проблеме. <...> Замены им не нашлось. Достойной замены!

В дальнейшем я работал с пятью министрами. И все они были всего лишь слабыми тенями Первого министра. <...> Так наступил закат самого могучего в России министерства. Будут появляться новые руководители, но аналогов больше не будет…»

Бабаев Н. С. «50 лет с грифом „секретно“»

Критика непрофессионализма носит обезличенный характер, фамилии конкретных людей называются редко. Но из этого правила есть одно большое исключение — фигура Бориса Немцова. Вполне вероятно, это связано с тем, что такая критика «разрешена».

Борис Немцов начинал свою политическую карьеру как экологический активист, чья статья «Почему я против АСТ», опубликованная в журнале «Горьковский рабочий», сделала его локально известным. Статья была направлена против строительства Горьковской атомной станции теплоснабжения. Впоследствии, когда Борис Немцов стал губернатором Нижегородской области (в 1991 г.), проект строительства этой АЭС был окончательно отменен.

Для части сообщества атомных физиков это событие стало крайне важным, а фигура Немцова — нарицательной, обозначением тех новых сил (демократически избранных политиков, общественников с поддержкой СМИ), которые подорвали монополию физиков на атом. Окончательно дополнил этот образ тот факт, что в 1997 году Немцов стал министром топлива и энергетики России.

«А в Нижнем Новгороде вообще произошла анекдотичная история — губернатор Борис Немцов, известный демократ, закрыл Нижегородскую АСТ, а в её помещениях открыл водки!»

Ю. М. Бодрухин. «Записки старого инспектора АЭС»

Недоверие к политикам-реформаторам и опустошенность Чернобылем иногда образовывали радикальный взгляд: авария истолковывалась физиками как знак, знамение, которое предзнаменовало неудачи Перестройки. В этой эсхатологической логике трагедия должна была произойти, у нее была особая миссия. Изменялся мир — одно государство сменялось другим. Все вокруг рушилось.

«Правда, в те времена произошли и другие техногенные катастрофы — гибель теплохода „Нахимов“, унесшая сотни человеческих жизней, взрыв газа на одной из сибирских железнодорожных станций, вызвавший гибель и ожоги пассажиров нескольких железнодорожных составов, несколько авиационных катастроф — случайно ли было все это? Наверное, нет. Происходила смена эпох, переход от одного строя к другому. Развалилось авторитарное союзное государство, экономика страны стала капиталистической».

Бодрухин Юрий Михайлович «Биограф Эпохи»

***

В биографических текстах мы видим, что физики одновременно и считали себя невиновными, и чувствовали наказания, новые ограничения. В этих условиях должен был появится Другой, на которого можно возложить вину за происходящее. Таким Другим оказались «некомпетентные общественники», «демократические политики» и «СМИ, явно преследующие чьи-то интересы». Авария на ЧАЭС воспринималась как внештатная, крупная и очень большая поломка, но вот действительная катастрофа — это потеря рычагов влияния на власть и смена самой власти, пересмотр старых правил игры, и, как итог, потеря монопольной власти на атом.

Один из ветеранов атомной промышленности высказался по этому поводу очень ярко, связав политику и развитие науки:

«Вышло постановление ЦК КПСС, что надо всех избирать: бригадира избирать, начальника цеха избирать, мастера избирать. И я попал под эту волну. Не только я, многие товарищи незаслуженно попали под это дело. Мне тогда было 50 лет, самый расцвет сил и производственной деятельности. И я был жестким, требовательным руководителем. Не знаю, все это понимают или нет, но кто производство прошел, тот знает, что без дисциплины, без требовательности ничего не сделаешь на заводе. А при выборах кого отсекают в первую очередь? Правильно: самых жестких и требовательных».

Алферов Б. В. «Дисциплина — залог успеха»

Память о техногенной катастрофе постепенно вытеснили рассуждения о правильном управлении заводом/отраслью/страной. Из героев-романтиков физики снова превратились в людей сухого расчета.