Синий кружок

Может быть, меня влекут щели? Где щель — там может быть и дыра. Прореха, разрыв. Проходы. Ямы, в которых неизвестно что, ход в темноту. Пропасть, где происходит нечто невыразимое словами. Ущелья, где таится наше незнание друг о друге. Где может случиться всё что угодно.

(Малин Кивеля. Сердце)

Фотографии, не поместившиеся в семейные альбомы, хранятся в нашей сыктывкарской квартире в старых обувных коробках. Я открываю эти коробки каждый раз, когда приезжаю, методично перебираю и разглядываю каждый снимок. Каждый раз я жду встречи именно с этой фотографией и дольше всего задерживаю на ней взгляд. Мама ровным синим кружочком замалевала своё лицо. Думаю, она начала из центра, с одной маленькой синей точки, и все расширяла и расширяла амплитуду круга, пока не дошла до краев. Причёска осталась нетронута. Ровный и чёткий синий круг, мама всегда ценила аккуратность превыше всего. В одежде, почерке, доме. На этой фотографии она стоит между двумя парнями. Кажется, это её однокурсники. Один широко улыбается, руки в карманах, второй игриво прикрыл своё плечо и шею пушистой веткой дерева, словно это гавайские бусы из цветов. Мама сложила пальцы в щепотки и держит что-то между ними, на фото не разглядеть, возможно это лист дерева. Думаю, этот предмет в её руках призван снять излишнее напряжение. Думаю, я бы не обратила внимания на руки, если бы у мамы было лицо. Человеческое лицо приковывает к себе слишком много внимания, но стоит его стереть, как проявляется всё то, что мы выбираем не замечать.

Эти трое на фото не соприкасаются друг с другом, даже плечами, между ними есть дистанция. И все же я ощущаю какую-то связь и напряжение. Я пытаюсь мысленно стереть ручку и увидеть мамино лицо. Меня влечёт то, что спрятано. Подобно неугомонной собаке, копающей острыми когтями яму в земле, я ищу лакуны, дыры, закрытые двери в истории моей семьи, в истории тех, кто связан со мной.

Эта фотография напоминает мне цветные кружочки на месте лиц в работах Джона Балдессари. Круги приковывают взгляд, на их месте должны быть лица, реагирующие на какое-то важное, социально значимое событие. Фотография запечатлевает событие, это тоже социальный ритуал. Сохранила ли мама эту фотографию, чтобы запомнить именно тот день?

Что происходит, когда видимое и обыденное становится скрытым от взгляда? Даже если у меня получится стереть ручку, смогу ли я увидеть то, что хочу увидеть? Если мои кулаки сжаты, скулы напряжены, а взгляд чрезмерно сфокусирован — важное прячется от меня. Разглядеть что-то новое можно, направив взгляд вдаль без особой на то причины, позволить ему блуждать. Ничто не рождается из желания грубых раскопок, можно лишь повредить хрупкие кости лопатой. Если с силой тереть лист стирательной резинкой, лишь протрёшь дыру и ничего больше. Как остаться толерантной к дыре?

Если перевернуть фотографию, увидишь отпечаток. Мама закрашивала лицо с нажимом, и потому кружок стал выпуклым с обратной стороны. Я закрываю глаза и провожу подушечкой пальца по выпуклому, глажу мамино невидимое лицо. Трогаю шрам на бумаге, трогаю мамин след.

Чем именно этот снимок так не угодил матери? Почему она просто не выбросила фотографию, зачем сохранила её? Синий кружок — отсутствие моего знания.

Я особенно сильно люблю фотографии из обувных коробок. Те, которые остались вне нашего семейного каталога, те, на которых нет ни одной подписи, те, у которых помялись уголки. Почему они мне так важны? Не потому ли, что фотографии из альбомов, как и любой смонтированный, выстроенный нарратив, всегда нам лгут? Фотографии из альбомов конструируют идеальный образ, Фотографии в коробке — не парадные, не для чужих глаз. Не потому ли мне особенно близка фотография со скрытым лицом: мама совершила двойной отказ от лжи, закрасив лицо и поместив это фото вне архива, надеясь однако, что однажды оно всё же будет обнаружено.

Я вспоминаю Франческу Вудман и её ускользающую, мерцающую фигуру. Её трудно «поймать» в кадре. Она редко смотрит прямо в объектив, часто поворачивается спиной, прячет лицо за волосами, масками, предметами интерьера или стенами. Тело Франчески — след бытия, отсутствие и одновременно присутствие в пространстве. Один критик пишет о ней: «вы не можете увидеть меня оттуда, откуда я смотрю на себя». И я тоже не могу посмотреть с той точки, откуда мама решала стереть себя. Стереть — не подходящее слово. Намного больше подходит спрятать. Фотография с синим кружочком — присутствие и отсутствие, пространство «между». Эта фотография так сильно похожа на черновик. Важно хранить черновики, как писательница я это знаю.

В обувной коробке хранится много похожих фотографий. Родители фотографировали сами и сами же проявляли снимки в домашней лаборатории. Они не выбрасывали дубликаты. Что это, советская привычка хранить впрок, про запас или же нехватка времени (потом отберём лучшее?). Интересно, закрасила ли мама лицо сразу же, ещё там, в лаборатории, едва снимок высох и проявился под светом лампы, или этот жест случился позже? Держала ли она в руках еще влажную, пахнущую реактивами карточку, одновременно размышляя о синей ручке?

В этой коробке я нахожу снимок того же дня. Те же герои, только они уже сидят на скамейке, мамино открытое улыбающееся лицо. Она могла бы оставить только это, «правильное» фото. Но оставила оба.

В один из приездов в Сыктывкар я прячу фотографию в блокнот и увожу с собой, в Белград. Я не говорю об этом маме, знаю, что она не разрешила бы взять неудачный снимок — она не терпит неудачного, отбракованного, непригодного на виду. И потому я становлюсь воришкой и завожу новую тайну. В Белграде я ставлю фотографию себе на рабочий стол, чтобы возвращаться к ней и думать о ней чаще. Меня посещает мысль, что можно восстановить снимок с помощью нейросети. Но я выбираю другой путь: слова, как способ зашивания трещин, ран и лакун. Всё моё письмо последних лет — попытка стереть этот синий кружок, аккуратно, как стирают ногтем защитный слой с лотерейного билетика. Что под ним? Пустота или выигрыш? Может ли быть выигрышем отсутствие знания?

Иногда не нужно ничего делать, кроме как наблюдать за случайностями. У вещей есть свой путь. Летом я уезжаю из Белграда на два месяца. Июль и август — это самое жаркое время, температура под сорок, в квартире нечем дышать, а солнце греет стены с утра до вечера. Прямые солнечные лучи два месяца хозяйничают за моим рабочим столом. И когда я возвращаюсь, с фотографии на меня, как с портрета Да Винчи, смотрит мамино лицо. Она серьёзна, взгляд немного печальный — склонила голову и как будто разглядывает меня. Солнце проявило снимок, выжгло синие чернила.

Маме бы очень понравился этот химический фокус. Две вещи, которым она посвятила жизнь — наука и эзотерика, поиск смыслов и зашивание дыр, чудеса и совпадения. Дыры в боках овец и оленей, дыры, через которые она проникала в теплые мягкие желудки, доставала и изучала содержимое, а затем бережно помещала назад. Моя мама никогда не резала, она только зашивала фистулы по краям, никакого насилия, та самая толерантность к дыре. Наука и письмо похожи, оба — блуждание в потемках, оба — бережные починки.

Мамина фотография фиксирует исчезновение. Маме всегда было важно, чтобы исчезновение было замечено. Уходя, ей каждый раз важно оставить видимый след. А я снова и снова иду по этим следам.