Проверка реальностью Как слабая этнография позволяет описывать кризисный мир

После модернистской логики

Несколько недель назад я смотрел очередную презентацию по случаю выпуска новой LLM-модели. На ней рассказывали, что Grok 4 уже знает любую сферу человеческой деятельности на уровне PhD, что «последний экзамен человечества» эта модель проходит на уровне близком к 50% (что абсолютно немыслимо). В числе многого другого, Илон Маск произнёс фразу, которая потрясла меня своей тривиальностью и простотой: «Через полгода не будет иметь смысла ни один из тестов, которые сегодня производятся человеком для тестирования искусственного интеллекта, потому что ИИ будет способен решить любую задачу. Следующая фаза — это проверка реальностью».

Я тогда подумал: «А что он вообще-то имеет в виду?». Понятно, что этот тезис рождён модернистской логикой бесконечного прогресса и развития. Мы всё ещё уверены, что мир логичен и последователен, предсказуем и стремится к бесконечному совершенствованию. Всё, что не двигает мир вперед, воспринимается как увечье и девиация. Именно из этой предпосылки строятся планы по освоению Марса, колонизации космоса и — проверке искусственного интеллекта реальностью. Само ожидание этого «дивного нового мира» уже ставит перед нами вопрос, на который мы не можем ответить. Это вопрос контроля и подчинения — тоже очень модернистский по своей сути.

При этом современная философия во многом направлена на то, чтобы объяснить нам зыбкость этой модернистской логики: от феноменологии Гуссерля и молотка Хайдеггера, через ризоматический мир Делёза и Гваттари, к «тёмному» мироустройству Хармана, Мортона и Ланда. Все эти мыслители на разный лад призывают допустить возможность невозможного, сложного, нелинейного мира, который нельзя описать из модернистской логики.

Последние пять лет служат хорошей иллюстрацией для их идей и дают нам возможность этот сложный мир не просто почувствовать, а буквально раствориться в нём. Ковид, война, слетевший с катушек мир сильных людей — всё это открывает для нас возможность познавать этот мир, войдя в другую, не парадную дверь. Этот чёрный ход пролегает через уязвимость, которая не просто абстрактно осознается, но вменяется нам в опыт, вмешиваясь в нашу реальность, дефрагментируя её, доказывая, что линейные модели трещат по швам. Но как такой сложный и распадающийся мир можно исследовать? Разве могут здесь работать привычные методы и схемы познания?

Автоэтнография и слабое мышление

«За этими новыми двумя месяцами предыдущие 10 в контейнере остаются лиминальными. Всякий раз, когда сейчас спрашивают «давно ли ты в Германии» мне сложно это определить. Технически уже вот год, но фактически и аффективно 10 контейнерных месяцев слепились в одну точку, в которой так много всего происходило, и в которой ничего не было, глядя отсюда. Предельно насыщенная пустота, которая перестала кровоточить, как только мы из неё выбрались <...> Но сейчас у меня есть эти записи, которые подтверждают, что всё это — было. Это не показалось и действительно случилось со мной и с нами. Этот формирующий опыт нам удалось пройти вместе и многие вещи значительно переопределились благодаря нему. Из контейнера мир устроен немного иначе, чем из любой другой точки за его пределами» Это цитата из моего дневника от 21 июля 2024 года. В тот день прошёл ровно год, как мы переехали в Германию и два месяца с тех пор, как мы с семьёй перебрались из контейнера в лагере беженцев в квартиру. Сегодня, спустя ещё один год, я могу только подтвердить написанное.

В этой цитате меня больше всего задевает констатация беспамятства: каким бы радикально сложным ни был наш опыт, в итоге он превращается просто в обрывки фраз и воспоминаний, в которые трудно поверить. Рефлексия прожитого опыта и его проживание в моменте — кардинально разные случаи. Рефлексия отдаляет нас от ощущений и состояний, того аффективного контекста, который в значительной степени влияет на то, что мы называем реальностью. Для того, чтобы не упускать этот слой, социальные исследователи изобрели автоэтнографию, которая позволяет описывать мир изнутри состояний и ощущений наблюдающего, через его собственный опыт. Мир становится познаваемым через тело, через аффект, через конкретность переживания, а не через абстрактные концепции.

Моя автоэтнография уязвимости¹ запустилась спонтанно, в очереди в медицинский кабинет в общежитии для украинцев, где мне нужно было подтвердить прививки дочери. Я просто достал телефон и стал записывать то, что происходит вокруг. Без цели. Это была попытка ухватить ускользающее. Внутри своей автоэтнографической практики я фиксировал изменение опыта, бессилие, беспомощность, неспособность к действию, переопределение мира. Спустя время я стал читать других авторов и узнал, что автоэтнография может быть и другой: злой, сильной, претендовать на истинность, стремиться переобустроить мир под наблюдающего. Но такая позиция плохо соотносилась с моим собственным опытом.

Исторически, примерно в одно время с автоэтнографией появилась концепция «слабого мышления». Её предложил итальянский философ Джанни Ваттимо. Центральный тезис его идеи — отказ от претензий на абсолютную истину и силу. Это философский проект, который признаёт ограниченность человеческого познания и делает эту ограниченность осознанной и проживаемой. Слабое мышление не стремится подчинить мир себе, а пытается найти способы сосуществования с тем, что не поддаётся контролю. Здесь слабость — это не оппозиция силы, а этический выбор. Про эту концепцию мы много говорили в нашем модуле «Слабость» внутри сообщества «Круг», но интуитивно похожие принципы я сформулировал для себя в попытках справиться с собственной растерянностью и убеждённостью институтов в новой временной жизни, явившейся в лагере.

Субъектность вещей

В контейнере я столкнулся с тем, что вещи начинали обладать волей. Они не просто окружали меня — они формировали мой опыт жизни, становились медиумами памяти и в буквальном смысле объясняли как именно мне стоит жить внутри них, и вместе с ними: робот-пылесос, продолжающий убирать старую тбилисскую квартиру в только что полученном жилье в Майнце; проигранная битва за чистоту, которую я вёл с контейнерным бытом; сам контейнер, который обжил меня, заставив, в некотором смысле, притащить в него книжный шкаф Billy, монстеру и расстелить ковры.

Объектно-ориентированные философы предлагают рассматривать вещи как самостоятельных акторов, действующих и влияющих на мир так же, как и мы. Грэм Харман пишет о том, что объекты всегда превосходят наше знание о них, что у них есть «тёмное» измерение, которое ускользает от прямого наблюдения.

Здесь я хотел бы вспомнить ещё двух мыслителей. Бразильский антрополог Эдуардо Кон в работе «Как мыслят леса» показывает, что ландшафт может учить людей мыслить, что деревья, животные, экосистемы обладают собственными формами интеллекта, которые не сводятся к человеческому разуму. Австралийский исследователь Тайсон Янкапорта в книге «Разговоры на песке» описывает концепцию «аборигенного мышления» как способ познания, который не разделяет мир на субъекты и объекты, а рассматривает всё как взаимосвязанную сеть отношений. В этой логике камни, растения, предки, технологии — все являются равноправными участниками одного процесса мышления.

Документалистика и artistic research

Многолетний опыт работы документалистом для социальных некоммерческих организаций и на территориях, где недавно произошла катастрофа, дал мне ещё одну важную модальность — не критический подход к описанию происходящего. Встречаясь с людьми, здесь и сейчас проживающими опыт уязвимости и смерти не остаётся иных вопросов, кроме онтологических. Эти предельные формы неопределённости, которые люди проживают сами или (что ещё хуже) рядом со своими страдающими близкими, создают для нас, наблюдателей, пространство, где никакой подвергающий сомнению вопрос не имеет смысла. В этих условиях ты должен переходить на их сторону и оставаться в этом пространстве онтологического.

Одной из идей Хармана становится познание мира через искусство как методологический инструмент. Метафора для него становится возможностью для человека увидеть и понять не-человека. Харман даже ссылается на систему Станиславского: чтобы сыграть персонажа, актёр должен стать им, должен найти способ воплотить его изнутри, а не просто изображать снаружи.

Очень схожим образом работает artistic based research, задача которого часто состоит не в том, чтобы описать происходящее и логически его объяснить, сколько в том, чтобы подойти к реальности феноменологично, представив её, изобретя её логику и правила, метафоризировав её. Такой подход позволяет оставаться одновременно и в поле академических концептуализаций, и в зоне неконтролируемого. В моём словаре есть метафора «Золотого дракона», который может прилететь и вознаградить тебя за поиски, а может спалить всё дотла, разрушить. Очень средневековый, до-модерный образ дракона, который не подлежит твоему контролю, но который готов тебе открыться, если ты к этому готов. Почти такой же как гиперобъекты Мортона, которые, правда, уже скорее за-модерные.

Слабая этнография

«Тёмные философы» констатируют непознаваемость мира до конца. С одной стороны, это даёт нам возможность принять неопределённость мира, а с другой — позволяет жонглировать разными концепциями для его описания. Собственно, таким лоскутным способом Харман выводит свой «четвероякий объект».

Если позволить себе смелость и принять тезисы объектно-ориентированных мыслителей, тогда из всего этого личного, прожитого, осмысленного опыта и идей, описанных выше, проступает концепция «слабой этнографии». Она заимствует у слабого мышления отказ от истинности и позиции силы, у автоэтнографии — внимание к собственному опыту как источнику знания, у объектно-ориентированной философии — признание агентности нечеловеческих акторов, у кризисных документальных практик — адвокативность и не критичность. Слабая этнография, таким образом — это не метод в строгом смысле, а скорее аффективный регистр и способ быть в мире, где разрыв — это условие существования, а феноменологический поиск — возможность его познавать. Слабая этнография позволяет наблюдать за людьми и не-людьми, описывая мир в критическом состоянии.

Возвращаясь к Илону Маску и его «проверке реальностью» я теперь хочу уточнить свой вопрос. А какой именно реальностью мы будем проверять технологии? Если исходить из модернистской логики, то это будет реальность эффективности, производительности, контроля. Но слабая этнография предлагает другую реальность — реальность уязвимости, взаимозависимости, ускользающего смысла. Реальность, в которой мы заведомо слабы перед лицом алгоритмов, климатических изменений, пандемий. Возможно, именно эта реальность и станет настоящей проверкой — не для искусственного интеллекта, а для нас самих.