Но это не точно Отрывок из книги Ани Фёдоровой

Книгу Ани Фёдоровой «Но это не точно» уже можно найти во всех независимых книжных и на сайте издательства.

* * *

Когда мы играем в прятки, наш кон находится напротив палисадника около моего подъезда — это торец бойлерной части. Стена исписана всякими словами типа: «Катюха, ты супер», «Козёл», «Мясик — отстой, Заводская — сила». От некоторых фраз остаются об-рывки и отдельные буквы, например: «отстой», «сила», «завод», «юха».

Неизменный и переходящий по наследству от одних детей к другим — алтарь пряток. Каждую весну, после великого таяния снегов, на старом месте мы чертим новый круг, а в центре пишем слово «Кон». Если бы я верила в уличную магию, я бы считала, что каждая ладонь, которая хлопает по шершавому бетону, каждый выкрик «Стуки, я за себя», или «Чур не вада» — оставляют энергетический след. С самого первого поколения детей, выросших в нашем дворе, копится энергия хлопков и выкриков. И в один прекрасный день её сила станет такой мощной, что она откроет портал в другое измерение. Хотя… Я скорее поверю в другое. Однажды от шлепка очередной ладони стена бойлера рухнет, и все мы провалимся в подвал, что в моём понимании равно аду.

Для меня прятки — возможность просто посидеть в кустах, размышляя о своём. Моё укромное место — куст сирени за домом. Вообще-то за дом мне убегать нельзя, но куст сирени растёт прямо под нашим балконом. То есть я просто сижу с обратной стороны квартиры и всё — никакого криминала. Вада никогда за дом не ходит, максимум — до угла, а там обязательно кто-то, вжавшись в стену, стоит. Иногда соседка с фиолетовыми волосами с первого этажа развешивает бельё и, когда видит, что в ограждение её балкона вжимается ребёнок, громко кричит:

Только не ссы мне тут!

Мне из моего сиреневого укрытия всё слышно, по-этому я иногда просто сижу в кустах и жду, когда вада устанет искать. Тогда я просто бегу к кону и кричу:

Стуки, я за себя!

Про мой куст никто не знает, потому что я про него никому не рассказываю. Меня, правда, никто и не спрашивает. Один раз Ира сказала, что я не прячусь, а просто бегу в Магáзин за булочкой с подвидом, быстро запихиваю её в себя, а потом бегу к кону. Это чистое враньё, потому что бегаю я не так быстро, что-бы успеть до Магáзина, там съесть булку и вернуться назад. Но всем так нравится Ирина версия, что они всегда над ней смеются, будто первый раз про булку слышат.

Куст растёт, прямо там, где стоит стена, разделяющая подвал. Я думаю, что будет неплохо заглянуть в одно окошко, прикинуть, с какой стороны подвала лучше в него зайти. Страшно, конечно, но что поделать. Ира же не сказала, что я должна зайти именно с той стороны, с которой в подвал спускается Бомж Толян. Мой гениальный план рождается внезапно, как и любые другие идеи в моей голове. Вот я ни о чём не думала, а вот мне уже хочется прочитать все умные мысли великих людей античности, сплести бисерного крокодильчика или съесть беляш. Так и с моим гениальным планом: спуститься в подвал можно с любой стороны. То есть я спущусь в пустую часть подвала и из неё загляну в Толянову комнату, скажу ему Здрасьте! — и быстро убегу.

Я сижу в кустах и рассуждаю. У меня есть выбор: сидеть в сиреневом кусту и ждать, пока прятки закончатся, а в окошко заглянуть в другой раз или выйти из укрытия, не боясь быть рассекреченной, и посмотреть в это окно.

Выражение сложный выбор — полная лажа, выбор не может быть простым, даже дети это знают. Что-бы ты ни выбрала, что-то другое ведь останется не-выбранным. И сразу же понятно, жалеть о своём решении или нет!

Я вот один раз думала, что делать: сразу потратить тридцать рублей, которые бабушка дала мне на неделю, когда ложилась на операцию, или разделить их если не на семь дней, то хотя бы на четыре. Но по-том я пошла на базар и увидела там маленький синий лаковый рюкзак. Он как настоящий, только такого размера, чтобы носить в нём ключи. Точно такой же у Иры — она кладёт в него ключи, надевает на шею и машет головой так, чтобы рюкзачок мотался во-круг шеи. В общем, отличное орудие в драке. Я стою на рынке и не знаю, что ждёт меня впереди, поэтому решаю купить рюкзак за десять рублей, а остальные деньги оставить на потом. Но когда я покупаю рюкзачок, продавщица говорит:

Смотри, какие я резиночки привезла из Москвы, пушистые. А заколки в виде бабочек не хочешь? Переливаются! У тебя такие красивые волосы!

Вот так и получается, что выбираю я потратить ещё десять рублей — итого двадцать. С десяткой далеко не уедешь, поэтому на неё я покупаю мороженое и сок с трубочкой. Жалкие пять рублей сдачи одной бумажкой я кладу в рюкзачок.

Вот и с поглядеть в окошко подвала так же. По-жертвовать кустом сирени или подготовиться к спуску в подвал? Я решаю действовать — вылезаю из своего куста. И, упираясь руками в колени, заглядываю в окошко не-Толяновской части подвала.

А там на стенах ровными рядами висят белые мешки — в таких мы покупаем на зиму сахар и муку…

Вот ты и попалась!

Я поворачиваюсь и прижимаю указательный палец к губам, второй рукой зову Иру к себе. Ира закатывает глаза, но подходит. Мы вместе заглядываем в окошечко, а потом одновременно поворачиваемся друг к другу. Ирины, как говорит бабушка, поросячьи глазки становятся ещё темнее, чем обычно. Я не знаю, что думает Ира, но я понимаю: новости она, может, и не смотрит, но слышит, что говорят взрослые. Нас хотят взорвать, уничтожить, разнести в щепки, выбить фундамент из-под ног!

Я смотрю на Иру, Ира смотрит на меня — от гляделок нас отрывает Баба Нюра, которая кричит из её натёртого до блеска окошка с антикомариной сеткой:

Анука, раз уж ты там, нарви мне лопухов!

Я кричу (хотя зачем я кричу, ведь она хорошо меня слышит — я же стою под её окошком), что обязательно нарву. А потом уже тихо-тихо добавляю:

Блин, теперь влетит от бабушки…

В этот момент Ира толкает меня в плечо и кричит:

Нашла!

И убегает — от меня, моего сиреневого куста, наших подвальных окон и опасности, которая кроется за ними.

Я знаю, что Ира умеет молчать только о своих секретах, до сохранности чужих тайн ей нет дела. По-этому, как только она подбегает к кону, она орёт:

Анькин дом взлетит на воздух!

Мне кажется, в её голосе есть какое-то счастье и восторг. Хотя я бы на её месте так не радовалась. Она же смотрела «Крепкий орешек», а значит, Ира хоть как-то должна понимать: если наш дом взлетит на воздух, её дом снесёт взрывной волной. Может быть, не весь, но Ирин последний подъезд — точно. Но рас-страивать её я не буду, пусть будет сюрприз.

Что мы знаем о соседях? Бабушка думает — вообще всё. Она говорит:

Да я всех насквозь вижу!

Я бы на её месте не была так уверена, ведь когда ко мне в гости пришла одноклассница Катька Лущина и стащила мою куклу Шелли, бабушка не просканировала её злонамерения. С другой стороны, по теле-фону бабушка может определить, что именно выпил мой папа и сколько. Но как ни крути, не получается, что бабушка всевидящая.

Лично я знаю всех соседей из нашего подъезда, из второго — Маринку и Лену из Саратова. Точнее, я знаю почти всех, кто живёт в нашем доме. Точнее, я знаю, как выглядят, где работают, с кем живут те, кто живёт в нашем доме. Но кто они такие и можно ли им доверять — здесь не уверена. С другой стороны, мож-но ли доверять Маринке или Лене — я тоже не знаю. Что соседи знают про меня? Я думаю, что они думают, что знают про меня всё: я живу с бабушкой, но они скорее знают мою бабушку, а я так, вкладыш от батончика «Рот-Фронт». Они, например, не знают, что дома у меня лежит блокнот с замочком. Они не знают, что уже год я пишу в него стихи и посвящаю их своему возлюбленному Кириллу, и, конечно, они не знают, где я храню ключ. То есть в их доме живёт поэтесса, фантазёрка, а может быть, даже писательница, но никто и не догадывается.

Так вот, если на самом деле я не знаю, кто такие мои соседи, а соседи не знают, кто такая я — значит: во-первых, мы все под подозрением; во-вторых, нельзя рассказывать взрослым про мешки, подвешенные с не-Толяновой стороны подвала.

Когда бабушка узнает, что у нас в подвале бандитский притон, что она сделает? Прежде чем позвонить в милицию, она будет кричать и ругаться. Первая в очереди на раздачу — я, ведь за дом мне ходить нельзя, совать свой нос в подвальные дела — тем более. Лучше разузнать всё самой, проследить за эти-ми негодяями, а потом уже решить, что делать. Тем более, мешками увешана только половина половины подвала. Вывод: у меня есть время.

Я буду действовать так, как поступил бы Эраст Петрович Фандорин — нужно оглядеться по сторонам и всё хорошенько расследовать. Маскироваться я не буду, у меня есть только мой клоунский грим. Точнее, грим этот не клоунский — это чемоданчик детской косметики с тенями и липкими румянами, который мне подарила мама на Новый год. Краситься просто так — отстой, поэтому я нашла ему лучшее применение — делаю себе клоунский макияж и внушаю брату, что это я не я, а клоун! Он в это верит и выдаёт мне все секреты.

Страшные тайны! Например, как Иван получил двойку за поведение, очень боялся рассердить родителей, ведь они запретят ему играть на папином рабочем компьютере в «Аладдина». Поэтому Иван решил спрятать дневник под ковром, а чтобы никто дневник не нашёл — прибить ковёр гвоздями к полу! Идеальное преступление, если бы не одно но!

Каждый преступник думает:

1. он умнее всех

2. его никто никогда не раскроет

И первый, и второй пункты — туфта! Ни один преступник, даже Иван, не учитывает какую-то деталь или случайное совпадение. На этом строится весь уголовный розыск — это мне так папа говорит. Странно, что он не рассказывает это своему сыну!

Так как Ивана никогда не заставляют убирать-ся (он же мальчик!), Иван не знает, что раз в неделю мама пылесосит не только ковёр, но и под ним. Всегда, при любых обстоятельствах, в любых комнатах. Так, как говорит дедушка, его афера и погорела, а я даже не успела применить к нему шантаж.

Но мешки со взрывчаткой — это тебе не дневник под прибитым к полу ковром. Всё серьёзнее. Учитывали ли террористы, что до конца лета я обязана спуститься в подвал и поэтому рассекречу их план? Маскироваться я точно не могу: в клоунском гриме и дедовом сером халате я выгляжу экстравагантно. Водить за нос брата — это одно, но хождение по улице с размалёванным лицом обречёт меня на прозвище похуже, чем Черножопая или Япошка-в-жопе-пряник.

Сидеть без дела, зная, какие тёмные дела творятся в нашем подвале, я не могу. Фандорин множество раз рисковал собственной жизнью, однажды — своей любовью. Кирилла звать на помощь бесполезно. Точнее, пока я буду его уговаривать, наш дом взлетит на воз-дух — и я, скорее всего, вместе с ним. Поэтому я тоже рискну жизнью, пожалуй, потому что я не ссыкло. Ира смеётся над моим желанием вывести этих террористов на чистую воду. Она говорит:

Слушай, можешь не стараться, мы всё равно не верим. Ведь к Бомжу Толяну ты так и не спустилась. А лето-то заканчивается…

Она не понимает: не будет подвала — не будет моего дома, не будет бабушки, не будет меня. Это толь-ко в Якутии из-за мерзлоты, говорит бабушка, дома стоят на сваях. У нас мерзлоты нет, поэтому сваи не нужны. Я бы с ней поспорила: у нас минус тридцать каждую зиму, в лисьей шапке ничего не слышно и потеет шея, но домов на сваях у нас всё равно нет. По-этому подвал — основа всего. Чтобы построить дом, нужно вырыть котлован — основу основ.

Мне, конечно, Ире ответить нечего, да и она не поймёт. Но факт остаётся фактом: Толян никуда не денется, наш подвал — его дом. Кстати, учитывая, что подвал — основа основ, то Толян, выходит, тоже основа. Да, минус первый этаж — не его дом, он его просто взял и занял. Но если подумать, у Маринки тоже нет дома, у неё квартира съёмная. Бабушка говорит, что они живут на таких же птичьих правах, что и те, кто живёт в подвале.

Я наблюдаю за подвалом дважды в день. Каждое утро, перед тем как зайти за Маринкой или просто начать, как говорит дедушка, водить обезьяну, — и каждый вечер, когда мы играем в прятки. Там не перестаёт гореть свет, но никогда никого не бывает. Мешков становится больше, но ими увешана ещё не вся половина. Время есть. Каждую ночь я даю себе обещание: не поворачиваться к ковру лицом, только спиной. Если повернуться к стене с ковром — я ничего не смогу изменить, наш дом взорвётся. Точнее — его взорвут. Я засыпаю на правом боку, уткнувшись в бабушкину спину, и повторяю начало и конец молитвы — единственные позывные сигналы к Богу, которые я знаю. Сначала я говорю: Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя… А потом сразу: Да не введи нас в искушение и избавь нас от лукавого, Аминь. Возможно, Бог меня слышит: в одну из ночей мне снится тёмный угол квартиры второй бабушки, он светился золотым ровным светом, плесень исчезла, а на её месте появился Иисус, который подмигнул мне и сказал:

Всех спас и тебя спасу!

Теперь прятки — моя любимая вечерняя игра. Чем чаще я стучу ладонью о кон, тем чаще я бегаю за дом наблюдать за окошком. Вечером я могу заглядывать в подвал и со стороны своего подъезда, но делать так — значит получать смешки от Иры и Маринки. Хорошо, что Лену гулять с нами выпускают не каждый вечер, а скоро она вообще уедет в свой Саратов — на один ядовитый писк меньше. Вот поэтому я и бегаю за дом, там тихо, можно посидеть в сиреневом кусту и потом сколько влезет наблюдать за окошком. Быть вадой мне теперь даже нравится. Можно ходить за дом и делать вид, что ищешь кого-то, а на самом деле инспектировать территорию и собирать улики. Я за-поминаю, на сколько мешков растёт опасность, а когда прихожу домой, записываю всё в свой красивый блокнот со стихами.

Не хочется, конечно, портить стихи этими подсчётами, но блокнот — единственное место, которое в моём доме закрывается на ключ.

Когда я подбегаю к своему кусту, я вижу в окошке бабу Нюру. Она подмигивает мне и просит нарвать лопухов, которые она прикладывает к ногам, чтобы те не болели. На третий день моего расследования она кричит через сетку от комаров:

Анука, ты чего всё в подвал глядишь? Там раздают, что ли, чего? Может, и мне надо?

Я отвечаю, что мне просто интересно, и убегаю, чтобы она не успела крикнуть про лопухи.

Если у меня будет по-настоящему только своя комната, которая закрывается на ключ, я сделаю из неё Музей Всех Вещей. Ариэль собирала коллекцию из мира людей и складывала в свою подводную пещеру вилки, часы, очки, подсвечники, заводные статуэтки и другие сокровища. Я, в отличие от Русалочки, уже человек, мне не нужно мечтать о ногах и отвлекаться на принцев. Просто мне очень хочется петь, если не как Ариэль, то хотя бы как Алсу.

Когда я попросила бабушку записать меня в хор, она воспользовалась связями, то есть сходила на пятый этаж к Тамаре Леопольдовне Лимоновской и по-просила взять меня к ней в ученицы. Всё бы ничего, только Тамара Леопольдовна не учительница пения, она преподаёт игру на фортепиано, а пение так — дополнительная нагрузка. Я эту Тамару Леопольдовну очень боялась и боюсь до сих пор. Дедушка про неё всё время говорит, что она не женщина, а чёрт в юбке:

Она Лимоновского до белого каления довела, на цепь мужика посадила! Теперь и нам своим пианином жизни не даёт! Пальцами своими брынчит по клавишам что не зря! Чтоб ей крышка на пальцы грохнулась, прости, Господи!

Я бабушке сказала, что только петь хочу, а играть на пианино и учить ноты как-то не очень. Бабушка ответила, что Алсу училась в музыкальной школе, поэтому и поёт хорошо, а если я хочу петь, как она, то нотная грамота не помешает. Но бабушке я говорю, что так-то папа Алсу владеет нефтяным заводом, а учится она в Англии. Мой же папа владеет только мастерством прикола, и учусь я в школе на посёлке Приволжский. Бабушка на это выдаёт:

Ну, Фёдоровская порода, что с тебя, барана, взять!

Когда мы приходим к Тамаре Леопольдовне, как она сказала, на прослушивание, я всё время осматриваюсь по сторонам и пытаюсь найти следы мужа в её доме. Всё интереснее, чем пялиться на этот гроб на колёсиках, до которого мне вообще-то до лампочки. И это, кстати, по мне видно.

Тамара Леопольдовна, в свою очередь, сразу поняла, что её огромной любви к сольфеджио должно хватить на нас двоих. Естественно, ей это не понравилось, но бабушке обычно никто не отказывает. Ну, если только дедушка, да и он потом берёт свои слова обратно и делает так, как хочет командирша. Поэтому моя пианиномучительница согласилась взять меня в ученицы. Они договорились с бабушкой, что с 1 сентября меня зачислят в музыкальную школу, и я буду учиться нотной грамоте и, так уж и быть, ходить на хор. Это было год назад. Осенью я пошла сразу в две школы: свою обычную, как обычно, и в музыкалку — по блату. Больше всего я ждала, конечно, хора. И вот мы при-шли в концертный зал, всех начали распределять — кто альт, кто тенор, кто сопрано. Тамара Леопольдовна, которая сидела за пианино в чёрном костюме и раз-малёванная фиолетовыми тенями, не сказала, какой у меня голос. Я решила уточнить, а она ответила:

Анечка, не мешай искусству случиться, лучше стой за пианино и молчи.

Так вот Тамара Леопольдовна лишила меня голоса — прямо как Урсула Русалочку. А я лишила её покоя, потому что каждое занятие на хоре и сольфеджио, каждое занятие у неё дома я делала то, что у меня получается лучше всего — всё по-своему. Если нужно было молчать, я разговаривала, если нельзя было смотреть на пальцы, когда играешь по нотам, я не отрывала взгляда от клавиш. Однажды Тамара Леопольдовна ударила меня по рукам, а я взяла и что есть силы ударила её по рукам в ответ. Тогда она схватила меня за плечо, завизжала, выволокла из своей квартиры и спустила на четвёртый этаж. Когда бабушка открыла ей дверь, она завизжала ещё громче:

Если вы завтра не заберёте документы из музыкальной школы, я отчислю её с позором!

Знала, конечно, на что давить. Позора в нашей семье не смогли бы вынести точно.

Самый лучший пример Музея Всех Вещей, который я когда-либо видела, — подвал однорукого дедушки Владика в Ростове. Кроме подвала с раскладушкой и железной дорогой у дедушки Владика есть ещё свой кабинет, а в кабинете — шкаф. И то и другое закрывается на ключ, мне о таком можно только мечтать, потому что в нашем доме даже не во всех комнатах есть двери, не то что замки. В шкафу на полках стоят какие-то невообразимые вещи, например, статуэтка Девы Марии, которая светится зелёным в тем-ноте. А ещё в кабинете живёт попугай Гога, которого дедушка выпускает из клетки. Но Гога не летает по квартире, он садится дедушке Владику на голову и сидит там до тех пор, пока тот его не отправит обрат-но. У меня, конечно, нет своего подвала, свой подвал в нашем доме есть только у Толяна, да и то условно. Своей-своей комнаты у меня тоже нет, потому по ночам я делю комнату с бабушкой. Своего шкафа у меня тоже нет, точнее, он есть, но я знаю, что бабушка не прочь провести в нём ревизию и найти мой блокнот со стихами и дневник с секретами. Бабушка Зоя, бабушкина сестра и жена дедушки Владика, вот никогда не проводит ревизию в его Музее Всех Вещей. Ему можно держать там что угодно:

1. Солдатиков их сына дяди Фёдора

2. Фосфорную Деву Марию

3. Старый синий пластиковый бубен с медными монетками

4. Пальчиковых куколок: медведя, царя, царицу и шута

5. Синюю, красную, жёлтую и зелёную железные машинки, которые заводятся ключиками

6. Пупсов с выпавшими волосами

7. Коллекцию спичечных коробков с советскими картинками

8. Разноцветные марки стопочкой: с птицами, го-родами, картинами знаменитых художников

9. Сахарные пакеты из кафе

10. Банки из-под кофе и печенья, в которых он хранит шурупчики, гвозди, гайки и другие полезные вещи

11. Железных механических куриц, которые клюют стол, если их завести

12. Морские камушки

Он же как ребёнок, что с него взять, говорит бабушка Зоя. Моя бабушка тоже так говорит про моего отца, её сына. Но в отличие от моей бабушки, в голосе которой я слышу осуждение, бабушка Зоя говорит с лёгкостью, как будто даже немного гордится тем, что у её мужа есть свой шкаф с Мадоннами и заводными курицами. Бабушка моя говорит, что дедушка Владик такой странный, потому что он католик. Она злится на него, потому что он увёл Зою в свою веру, а ещё она злится на него, потому что он вегетарианец и латыш. То есть с какой стороны ни посмотри, он не такой, как мы. Ну, не такой, как бабушка, точно.

Бабушка говорит, что они едят суп без мяса, потому что они нищие, а не потому, что им нравится вода с фасолью и ботвой. Но для меня этот суп, как и полки с сокровищами деда Владика, как и его подвал с детской железной дорогой, — целое состояние, которое он скопил за семьдесят один год своей жизни.

Сейчас в моём Музее Всех Вещей не так много экспонатов (коллекция бегемотов на каникулах из Kinder Surprise, журнал «Все звёзды», кусочки янтаря, бабушкины красные лаки для ногтей, дедушкины фигурки из оленьего рога, которые он привёз из Якутии, окаменелость, которую я нашла на берегу Волги, кукла по имени Барбузюка, весы для пороха — мы с дедом им заправляем патроны для охоты на уток, железнодорожный гвоздь, бархатный медвежонок с руками-прищепками, лунный камень от маминой подвески и музыкальная открытка от Кирилла), но у меня, как ни крути, впереди пятьдесят девять лет. Моя американская подруга по переписке Бренна Анатоне прислала мне из Америки фиолетовый пластиковый конверт с конфетами: Bounty, Snickers, разноцветные Skittles. Это всё продаётся у нас в магазине, ну, кроме арахисовой пасты, но это всё американское, а значит, как говорит бабушка, не пальцем деланное. Чтобы конфеты не испортились, мы кладём их в морозилку, бабушка разрешает брать не больше одной в день. Фиолетовый конверт, на котором на-рисованы печенья с шоколадными кусочками сверху, я прячу в ящик письменного стола к остальным посланиям от Бренны.

Каждый раз, когда мне приходит письмо, я рассказываю о нём во дворе, чтобы быть не просто Аней, а Аней с заграничными друзьями. Девочки не верят, что у меня в Америке могут быть друзья, и просят вынести письма во двор и показать разноцветные конверты, открытки с Винни-Пухом, наклейки с Микки Маусом из Диснейленда. Я никогда не соглашаюсь, никогда ничего не показываю.

Когда Ира или Маринка приходят ко мне домой, я боюсь, что они будут трогать мои экспонаты своими недомытыми руками, я боюсь, что они украдут мои сокровища. Каждый раз я придумываю новые небылицы, типа, что бабушка положила в стол деньги, за-крыла его на ключ и забрала ключ с собой на работу. Маринка говорит:

А вот Ксюша из первого подъезда свой розовый тамагочи во двор выносит и всем даёт его потрогать!

На что я отвечаю, что у Ксюши папа гаишник. Во-первых, если кто-то украдёт у Ксюши игрушку, у него будут проблемы в милиции, а во-вторых, папе Ксюши будет лень искать преступника — он же такой толстый, легче просто купить дочери новый тамагочи, денег со взяток у него навалом. Маринка фыркает, а я думаю, что даже если бы я решила продавать билеты в Музей Всех Вещей, всем людям посёлка, а особенно Марин-ке вход туда был бы строго воспрещён.

* * *

Книгу Ани Фёдоровой «Но это не точно» уже можно найти во всех независимых книжных и на сайте издательства.