Четыре грани ковида Как пандемия направила нас от центра к периферии

Эпоха локдауна

Пустые залы аэропорта Шереметьево. Из людей разве что сотрудники и редкие пассажиры, которые разбегаются друг от друга в стороны. Похожее чувство запустения вызывает «Остров мертвых» Бёклина или фридриховские пейзажи. Первый человек на расстоянии вытянутой руки – то ли санитар, то ли боязливый человек, надевший зеленый костюм химзащиты.

Я прилетел в Москву из Адлера в первые дни жестких карантинных ограничений. Пока был на юге, не догадывался, что по миру разлетается новый вирус. Помню, в детстве с друзьями устанавливал на телефон игру Plague Inc.: по сюжету из биолаборатории вырвался вирус и, чтобы он заразил все человечество, нужно улучшать его разные свойства – летучесть или симптомы, например. Странно ощутить себя персонажем симуляции, NPC. В сети на тот момент выкладывали много видео, как китайские власти за несколько дней возводят новые больницы, но увидеть подобную стройку в Подмосковье было страшно. Несколько километров строительных заборов, высоких кранов и самосвалов на обочине. Проезжая вдоль ограды, думал: вот и я посреди истории.

Первый и самый жесткий локдаун я провел в Туле за городом. Режим самоизоляции соблюдать в поселке, по правде говоря, по-своему приятно: в любое время можно выйти из дома, походить вокруг него, а при желании пройтись по соседним проездам, где тебя как нарушителя карантина не остановит полицейский патруль. В конце апреля и начале мая природа – с обнадеживающей неизменностью – начала зеленеть и цвести и я достал из подвала старый велосипед, чтобы ездить по окрестностям. К тому же все равно в город не выбраться. Мне удалось за несколько недель осмотреть много мест, которые раньше не вызывали интерес или были блеклыми названиями на карте. Дремучий сосновый лес, посреди него овальная солнечная поляна; пологий спуск к водохранилищу; череда разрушенных водонапорных башен, в некоторых из них селились аисты; тополиная аллея вдоль новой щебеночной дороги.

Ковид повредил привычное понимание человеческой социальности. Как разделять частное и публичное, когда досуг и работа цифровизировались? Что такое доверие не только к другим, но и к самому себе, когда даже собственный организм может стать переносчиком вируса? Как перестроить понятие интимного, когда в одном доме или квартире заперто много людей без возможности выйти на улицу? Однако ковид, как и другие катаклизмы, позволил снова задуматься над взаимоотношениями человека и ландшафта, человека и нечеловеческих созданий. Может быть, в этих неочевидных отношениях проявили себя новые формы социальности? Не совсем человеческие, но более сбалансированные и устойчивые в дни перемен.

Подальше от города

Опыт карантинной жизни напоминает теплицу в зимний период: снаружи метель и сугробы, прошлогодняя растительность погибла, но за стенками тепло и вызревает новая жизнь. Когда привычная деятельность – прогулки по паркам, выходы в магазины и туристические поездки – стала опасной, можно присмотреться к тем, кто переформатировал свой образ жизни еще до начала пандемии, чтобы научиться иначе сосуществовать в мире – теперь не с людьми, а с природой. Ее в дни самоизоляции оказалось намного больше.

Нина Бертон в «Шести гранях жизни» вспоминает, как в течение лета уезжала из Стокгольма в глушь около шхер и проводила дни за ремонтом дома, написанием текстов и наблюдением за своими соседями – птицами, пчелами, муравьями и деревьями. Отдаленность от города, а, значит, и от регулярных социальных связей приоткрыла ей иную перспективу человеческого поведения. Оказывается, не обязательно спешить к дедлайнам, ведь, например, пчелы обходятся и без них. Бертон на первый взгляд продолжает давнюю традицию исследований животных и их языка через антропоморфизм: белка может быть недовольна, как бойкая хозяйка, а муравьи ответственно относится к пастбищам тли, как фермеры. То и дело Бертон вспоминает, как Аристотель отправился на остров Лесбос, где занимался изучением диких зверей, их биологии и поведения, и хочет прийти к тому же методу. Вообще античная оптика для нее образец познания – сочетания научного и чувственного, когда факты и поэзия взаимно интерпретировали друг друга.

Загородная жизнь всегда отчасти побег, но только от сообщества людей. От сообщества животных скрыться нельзя, да и нужно ли. Разбираясь в социальности птиц, насекомых и млекопитающих, Бертон вдруг открывает парадокс: те качества, которые считались специфически человеческими, таковыми не являются. В разных формах дружить могут муравьи, а синицы строят жилища, ничуть не уступающие человеческим домам. Цивилизация началась задолго до появления Homo Sapiens, а он сам – одна из ее веток, а не венец. Этот факт смиряет. Человек не так велик и уникален, как ему думалось последние несколько сотен лет, когда он открыл формулу «мыслю, значит, существую». Наступает ли с этим осознанием отчаяние? Бертон после многих встреч со своими дикими соседями заключает, что неуникальность нашего вида – отправная точка в реставрации отношений с природой и в конце концов с самими собой.

Мы, люди, не одиноки, и, если порой не хватает слов, чтобы поговорить по душам с человеком, всегда можно с помощью танца пообщаться с пчелой или помолчать вместе с муравьем. В конечном счете и люди, и животные задаются вопросами жизни и смерти, обретения и утраты, сбережения и расточительства.

От центра к периферии

Между Тулой и Москвой регулярно ходит экспресс. Он едет два с половиной часа с остановками в нескольких городах, в том числе в Заокском. Небольшой поселок недалеко от Серпухова и Тарусы (ж/д станция в нем так и называется – «Тарусская»), в двадцати минутах от него одноименный музей-усадьба Василия Поленова. Холмистая местность, сосновые леса и речной ветерок с запахом ила могли бы сделать Заокский образцовой пасторалью, однако в последние годы он разрастается. На картах можно увидеть новые дома и даже закрытые шлагбаумом проезды с элитными домами. Время от времени, общаясь с москвичами разных профессий и уровней дохода, я слышу, что в Заокском у них или их семьи есть дача.

Не всегда одним наблюдением можно понять закономерности социального или экономического процесса, и в таком случае следует обратиться к работам исследователей и аналитическим материалам. Кажется, что застройка Заокского (как, вероятно, и других поселений, граничащих с Московской областью) началась с карантинных дней, когда многие, в том числе и я, уехали из городов на дачи и в дома. Чтобы разобраться, я принялся искать статьи и статистику по строительству частых домов.

Одно из значительных ограничений подобного исследования – неполнота информации. Официальные порталы, как, например, федеральный Росстат и аналитический сектор ДОМ.РФ, публикуют качественную информацию либо в разрезе всей страны, либо в разрезе всего ввода жилья в регионе. Однако качественных материалов по моей теме найти не удалось.

С помощью статистических данных мне хотелось посмотреть на карту региона и, конечно, Заокского с высоты птичье-статистического полета. Я обратился в Туластат за точечными сведениями. Через несколько дней с момента запроса данных мне прислали несколько таблиц – информация об объеме индивидуального строительства в 2020 – 2024 годах в области и районах. Я собрал данные в таблицы и вот что вышло.

Вероятно, близость к Оке и калужским сосновым лесам, близость к большому Серпухову и равноудаленность от Тулы и Москвы сделали Заокский одной из точек строительного притяжения. Положение между несколькими крупными экономическими центрами не могло не способствовать субурбанизации поселка – в том числе в месяцы карантина и вынужденного переезда из города.

Закономерно, что Тула еще в 2020 году была лидером по строительству частных домов. Интереснее оказались данные по Заокскому, ведь изначально думал, что большая стройка – это эффект ковида, неуютной жизни в квартирах и строгом карантинном режиме. Ковид стал своего рода катализатором стройки, а не ее поводом. В процентом отношении Заокский даже обогнал региональный центр: с 2020 по 2024 годы число домов в нем выросло на 313%, когда в Туле – на 285%.

Любопытно было взглянуть на сезонность строительства в Заокском. Пик ввода домов приходится на период июль – октябрь: строить дома начинают как сходит снег, с апреля, а средняя продолжительность возведения – около 6-10 месяцев. Поначалу данные на октябрь – декабрь’24 напугали меня – разве может быть 0 домов? Но скорее всего вопрос в том, что еще не посчитана итоговая численность.

В общем-то статистические данные нужны для того, чтобы подтвердить наблюдения или уточнить концептуальные детали. Эти данные иллюстрируют контекст перемен вокруг самого использования жилья. Чтобы их понять, можно воспользоваться идеями двух российских экономических географов – Андрея Трейвиша и Татьяны Нефедовой. Они изучают городские и сельские территории вокруг Москвы через модель «центр – периферия». Например, Трейвиш¹ ввел понятие сельско-городского континуума взамен дихотомии город/деревня. Это единое поле, каждый из центров которого – дачные субурбии и крупные поселения – притягивают к себе в разное время года жителей. Локальные миграции на уровне региона или района запускают циркуляцию ресурсов из «города» в «деревню». Нефедова² же изучает факторы, которые влияют на степень освоенности территорий. Например, по данным Туластата в южных районах области вводилось очень немного частных домов – и одной из причин может быть удаленность от локальных центров средоточия ресурсов, как Тула, Алексин, Новомосковск.

«Дышащая» провинциальная жизнь появляется на севере Тульской области, и с каждым годом ее вздохи все глубже. Статистические данные фиксируют этот рост, а научные теории помогают составить целостное представление о процессе. Ковид не начал эту трансформацию образа жизни, но заметно ускорил.

После ковида

Прошлой осенью похолодало довольно поздно. В середине октября небо затянуло вязкими свинцовыми тучами, задул влажный ветер, за неделю листва пожелтела и поблекла. Я приехал на выходные в Тулу в еще теплый день и, зная о скорой смене сезонов, собирался взять в Москву некоторые теплые вещи: осенью и весной зимние и летние одежды переезжают из города в город. Я достал из шкафа старую и надежную куртку. Обычно в таких случаях в карманах находят фантики, обертки или купюру в сто рублей. В этот раз нашел маску со сломанной проволокой на переносице.

В самом начале упоминалось, что ковид поменял – или повредил – прежние представления о социальности. Опыт жизни вне городских связей, даже находясь в городе, побудил их выстраивать на новый лад. Конечно, не каждый готов по примеру Нины Бертон отправиться в глушь ремонтировать дом, но многие, как показывает статистика, решительно настроены возводить дачи, эти промежуточные между цивилизацией и природой строения. Наличие своего дома и своей земли, возможно, ощутимо изменит не только образ, но и стратегии жизни. Дачу хочется назвать почти природой, хотя это не так. Впрочем, именно она позволяет дышать более чистым воздухом, встречать лесных птиц, ежей, ласок, летучих мышей, сов, белок, лисиц и кротов. Быть может, проживание в двух локациях в разные времена года внесет свои правила в соседство людей и природы.

К синей медицинской маске за несколько лет в кармане прибились катышки и клочки бумаги. Сама спанбонда – материал маски – распушилась в волокна и местами образовались дыры. О полутора годах карантина сегодня напоминают такие почти позабытые детали. Постковидные перемены, как, наверно, всякие большие перемены, так велики, что на небольшом временном удалении их не заметно. Но они есть, и проявляются там, где, порой, и не ждешь.